Коваленко И.Л.

1919-2002 Иван Леонтьевич Коваленко — художник, график. Родился в селе Пальмира Полтавской области.
В 1939-1945 гг. служил в Советской Армии. Воевал на Белорусском фронте, под Москвой и Ленинградом.
Член Союза художников СССР с 1956 года.
Почетный кинематографист России. Основатель и бесменный руководитель  школы “Киноплаката”.
1945-1970 гг. — художник Рекламфильма. Им создано большое число киноплакатов 1950-х -1990-х гг. — к фильмам «Колдунья»,  «Дикая собака динго»,  «Подранки», «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», «Жестокий романс» и другие
Работы Ивана Леонтьевича Коваленко находятся в музее киноискусства штата Флорида США.

Воспоминая ученицы:

У Ивана Леонтьевича Коваленко я училась композиции в 90-е. Посещала его мастерскую долго, больше года. Иван Леонтьевич очень хвалил мои батики. В них я пыталась воспроизводить те приемы, которым он меня обучал. Но выходило у меня это все беспомощно, батики не продавались, и я их в конце концов бросила и перешла на керамику. Узнав, что керамика представляет собой сплошную технологию и попросту является ремеслом, Иван Леонтьевич как-то охладел, потерял к ней интерес, и больше никогда о ней со мной не беседовал.
Мне было очень нужно, чтобы он научил меня сочетать цветовые пятна в пространстве. В свое время я этим нехитрым вопросом изводила нашу юную преподшу в художественном училище, но она упорно отодвигала объяснение «на завтра». Видимо, у нее была врожденная цветовая слепота. В свое время она призналась нам, весь свой диплом исполнила с помощью одной только шариковой ручки. Из этого я заключила, что она является выпускницей именно нашего училища…
Ну да ладно! Вернемся к Ивану Леонтьевичу. Он очень быстро развел краску и показал, как компоновать пятна в пространстве. Теперь я провожу такую аналогию: композиция цветовых пятен в рисунке такая же, как в одежде: если у тебя есть яркое цветовое пятно, то желательно, чтобы оно где-нибудь повторилось. И не надо пестрить. Чем меньше цветов — тем благороднее. Чистые и яркие краски хороши лишь в таком изображении, где речь идет о сильных чувствах и жарких странах типа Африки, Индии и других тропиков. В нашей жизни, чем скупее краски — тем лиричнее, благороднее пейзаж или натюрморт. То же относится и к портрету. Впрочем, изображение не должно быть уж слишком монохромным,поскольку в этом случае от картины повеет духом критического реализма и официальностью. Точно также, как при выборе костюма. Это основные правила. В тех случаях, когда надо что-либо подчеркнуть, дать акцент — тогда делают яркой какую-то одну деталь или часть картины. Приэтом используют специальный контрастный цвет.
Тот момент, когда Иван Леонтьевич мне рассказал о цветовых пятнах, был особым: обычно Иван Леонтьевич не снисходил до уровня элементарной педагогики, и объяснения его нельзя было воспринимать, как обычные уроки живописи и композиции. Когда он хотел что-либо показать ученикам, он очень долго и красиво философствовал, связывая буквально каждый мазок на бумаге с каким-нибудь явлением или настроением из жизни. Теперь я жалею, что не смогла почти ничего сохранить из наших с ним бесед. Мы пили чай, даже не помню с какими гостинцами. Все улетучилось из головы, а ведь прошло не так уж много времени: это были 93-94 годы.
Тонкий лирик, он показывал нам, как надо регулировать пространство, как отделять персонажей от фона, какие могут быть специальные помехи на втором-третьем плане. Благодаря этим помехам, ему удавалось достичь большой лирического напряжения. И он напоминал зрителям о годах 60х-70х в русском кинематографе.Иван Леонтьевич рисовал кинорекламу в главном кинотеатре страны — «Октябре» на Новом Арбате.40 лет он был главой школы художников, рисующих киноплакат, единственным и бессменным. Они все прошли через его руки — поколение неизвестных творцов, что в Москве к каждому новому фильму рисовали огромные плакаты на гигантских щитах рядом с кинотеатрами.
Я помню, в то время было всего лишь два вида рекламы: партийная — «Слава КПСС», «Вперед к победе коммунизма!» и кинореклама.
И во многих его киноработах, так же, как и в картинах, присутствовала эта тонкая, зыбкая лирика, всегда. Ни одной грубой вещи не создал Коваленко. Самоучка, ветеран, импрессионист…
Технику он использовал своеобразную: наполовину — живопись, наполовину — графика. Картины он рисовал то на собственноручно загрунтованных холстах, иногда малого формата (для таких делал специальные обтянутые холстом альбомы квадратной формы), то — на твердой материале типа ватмана или картона. Он разводил гуашь тонко, как акварель. И писал ею. Для создания хрупких дрожащих контуров веток, ломких стволов и палочек он изобрел специальный инструмент: гигантский рейсфедер из какого-то большого деревянного пинцета с острыми металлическими кончиками. Он макал его в черную краску и резко чиркал по бумаге, вырисовывая линии. Краска разбрызгивалась с концов инструмента, и линия получалась изысканно-шероховатая, дрожащая.
я ни у кого не встречала таких необычных приемов. Только теперь, спустя годы, я пытаюсь в маленькой заметке передать людям весть о моем забытом учителе — большом мастере.
Тот художник, который привел меня к нему, представил и рекомендовал в ученики, описал мне положение Ивана Леонтьевича, как незавидное: все ученики покинули его с упразднением киноплаката во время перестройки. Он целыми днями творил один в своей мастерской на Хорошевке, и выходило так, что я с моими подругами, напросившись к нему в ученики, чуть ли не одолжение ему делали… Это во многом повлияло на то, что я не записывала объяснения его уникальных приемов, о чем сейчас очень жалею.
Ивану Леонтьевичу в те годы было больше 90 лет, но он не воспринимался как старичок. Он был маленький, живой, и как бы без возраста: никакой в нем не было старческой косности, тяжеловесности, немощи. И старческой глухоты ко всему, что идет извне.
У своих ровесников я часто замечала это качество. Вот только что человек был молодым, живо всем интересовался, откликался на все события. А потом: глядь, не успел завести семью, сделать карьеру, как наступала апатия ко всему на свете, и пред глазами оказывался вдруг автомат, выполняющий строго определенные функции, запрограмированный на определенные действия и реакции и не способный понять сверх заданного…Иван Леонтьевич был иным: он постоянно всматривался, вслушивался в окружающее.Ему до конца все было интересно.
Помню, в галерее «Альбатрос» состоялась его выставка. (Кстати, единственное более или менее полное описание биографии Коваленко я нашла на их сайте.)Что там произошло с его картинами, мне доподлинно не известно. Сам Иван Леонтьевич мне рассказал, что все картины, которые он выставил, украли. И хозяин галереи, «чтобы не обидеть художника», как сказал сам Иван Леонтьевич, дал ему небольшую сумму денег. (Я полагаю, намного меньшую, чем общая стоимость картин.)
— Я бы мог помочь семье, — говорил Иван Леонтьевич, — и дать им эти деньги, но я вместо этого купил себе видеокамеру и видеомагнитофон.
Лишь потом я поняла, почему он так поступил: он сделал себе предсмертный подарок.
На эту камеру он снял и смонтировал два видеофильма (где-то они теперь?) Один — о рисунках его дочери, с которой случилось то же, что и со многими: в детстве она была искренней и открытой миру душой, рисовала чудесные рисунки. Потом выросла, зачерствела и перестала понимать отца. Стала, как другие.
Второй видеофильм был посвящен пролетевшей над Москвой буре. Никто уже не вспоминает тот ураган, когда падающие деревья ломали машины, летели градины с голубиные яйца, а по всему городу валялись вырванные дерева с растопыренными корягами корней.
Эти фильмы напоминали его картины.
Ученик Ивана Леонтьевича по поводу его способа объяснять приемы живописи сказал, что Коваленко нарочно скрывает свою технику за фимиамом рассуждений, потому как просто не в силах расстаться с тайнами ремесла, открытыми за долгие годы творчества. Ему-де проще унести с собой все в могилу, чем доходчиво объяснить ученикам. Никакой художник никогда не откроет своей техники! Никаким ученикам! — утверждал бывший ученик Коваленко. Сейчас я понимаю, что прав он был лишь до определенной степени: открыв новую технику, художник будет держать ее в секрете до поры до времени — пока цвет его ярок. Ближе к концу он сам захочет передать секреты ремесла ученикам. Но с Коваленко было еще сложнее: он хотел передать свою душу, которую раскрывал с помощью этих необычных приемов.
Коваленко говорил: вот рябина. Она — символ судьбы. Четкие линии, яркие ягоды. Больше я ничего не помню… Но ветка рябины присутствовала во многих его работах. У меня есть четыре картины Коваленко. На одной из них — ветка рябины на фоне горящей, — уютно как-то горящей среди зимних сумерек церкви. Эта картина для него очень характерна. Ее вариант есть на сайте галереи «Альбатрос».

Еще мне запомнились такие слова Коваленко:
— Вот девушка.- Жест в сторону фотографии, на которой девушка на втором плане, а первый план занимают распушенные отцветшие макушки чертополоха. — Перед ней — цветы. Она так же хрупка, как они. Пройдет время, и она так же завянет, облетит, растает, истлеет. Жизнь — ведь это трагедия!
Я возражала, что жизнь — это лабиринт. Тогда я еще не знала термина «квест». Но суть не в этом. Коваленко был уже многие годы на пороге смерти. В Бога он не верил. Может поэтому помещал куст рябины на фоне пламенеющего храма. Он принадлежал к поколению, воспитанному в материализме — был ровесником моей бабушки,ровесником ХХ века,пережил войну. Скончался в 95.
Я часто думаю о его судьбе.Единственная ли я душа, которой он сумел дать так много?!
И в связи с тем, что для меня жизнь никак не трагедия, а по-прежнему — лабиринт или, вернее, квест, мне хочется порассуждать и об этом.
Лабиринт богат тупиками. Конец лабиринта находится на кладбище, там где могилка личная, персональная… Лабиринт полон тупиков и необычных ситуаций, которые все равно рано или поздно приведут в какой-нибудь тупик. Наиболее разумный путь, забраться в самый симпатичный из тупиков, и не вылезать оттуда до конца, пока не выгнали. Меньше затрат энергии…
Квест, как более прогрессивное представление рисует более веселую картину. Интересное находится за каждым поворотом, а если не плошать — то уровень твой растет от гейма к гейму. И все время что-нибудь новенькое открывается. Выигрыш ждет в загробной жизни, если избежать грехов (то есть ошибок, в переводе с древнееврейского).
Да, квест совсем примиряет с жизнью. Но лабиринт мне тоже нравится своей строгостью, сакральностью, лаконизмом. Даже икона такая есть «Лабиринт духовный»…
А как же трагедия?
Одно сплошное благородство.
И это многого стоит. Я боюсь, что еще не доросла рассуждать о трагедии и спорить с такими людьми, как Иван Леонтьевич. На прощание он каждый раз просил кланяться своему ученику, тому который меня к нему привел.

А я кланяюсь Ивану Леонтьевичу Коваленко.

******
**************

Белая лошадь мечты

Иван Коваленко Белая лошадь мечты

Гусарская баллада

Гусарская баллада

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal